Букет на мою могилу

... – Дурацкая квартира, – заметил Он. – Тут и впрямь покажется, что живут в ней одни покойники.
– «Нехорошая квартира»? – рассмеялась я.
– Ты питаешься цитатами, как консервами, – недовольно буркнул Он.
– Кстати, о консервах. Опять одной банки не досчиталась.
– Я же тебе говорил: не держи на кухне, уноси все в комнату. Так нет...
– Я не могу их держать в комнате, – сказала я совершенно серьезно. – Они очень сильно стучат по ночам.
– Что-о?
Он с минуту вглядывался в мои глаза, а потом облегченно вздохнул:
– Ну, слава Богу. А то уж я решил, что ты тронулась.
– А ты только этого и ждешь.
– Что ты на меня зубами щелкаешь! – взвился он в ту же минуту.
– Крови жажду, – ответила я и отвернулась, чтобы он не видел, что я плачу.
Хлопнула входная дверь. «Началось, – недовольно проворчал он. – И пяти минут тишины нет». Тишины, и правда, не было. Голос за дверью прошелся по адресу Стеньки Разина, утопившего княжну, и без паузы пе­решел к Хаз-Булату.
– H-ну дает, – сказал Он, с некоторой дозой уважения в голосе, – и так что, каждый день?
– Угу... – я все еще плакала.
– Слушай, ну не надо, или я уйду и оставайся со своими покойниками.
– Как ты думаешь, вдруг я тоже умерла?
– Прекрати, а то я тебя в дурдом отправлю, ясно?
– Но ты все-таки сделай, что я прошу. Завтра же сходи на старое кладбище и поищи, нет ли там моей могилы.
Углы рта у Него задергались, точно кто-то за ниточки потянул.
– Солнышко, любимушка, – шептал Он, прижимая к своей куртке мою го­лову, –  потерпи еще немножечко. Ты просто больна, понимаешь, больна от всего этого ужаса. Ты же знаешь, – продолжал Он, целуя мои руки, – ты знаешь, что я хоть немедля, хоть сию секунду возьму тебя к себе… Взял бы, если бы не она. Я люблю тебя, только тебя и больше никого во всем мире, но не выгоню ж я ее на улицу. А идти ей некуда...
– А ты все-таки сходи, – сказала я, дождавшись, когда Он закончит, – иначе я пойду сама.
– Что ты! Что ты! Я тебя умоляю: ни шагу на улицу! Сейчас средь бе­ла дня опаснее, чем месяц назад ночью. Люди без оружия носа на улицу не показывают. А оружие, оно знаешь, само стреляет, когда его много... Но если ты хочешь, слышишь, только ради твоего спокойствия, я завтра схожу туда. Там ведь, кажется, похоронена твоя мама? И если на кладби­щах еще продают цветы, что маловероятно, я положу на ее могилу букет. Большой букет. Договорились?
– И поищешь...
– И поищу. Как последний дурак, как последний идиот, поищу могилу любимой женщины, которая стоит передо мной, дура ненормальная. Все, я пошел.

Он хлопнул дверью, так, что во всех комнатах зазвякали остатки по­суды. Голос за стеной оборвал песню и прошелся теперь уже по матери. Я прижала нос к стеклу (опять потекли слезы) и стала смотреть, как Он уходит по улице, держа руку на прикладе автомата, мимо дома «больших начальни­ков», как мы его называли в детстве, взорванного на прошлой неделе. Слава Богу, хоть никого тогда в этом доме не было, потому что о гото­вящемся взрыве узнали раньше и всех «начальников» вывезли ночью, под охраной черного, как ночь, БТРа.
В стенку постучали.
– А? – отозвалась я полувопросительно.
– Выдь, – сказал голос.
Я, памятуя о том, что в бесконечном коридоре стоит арктический мо­роз, натянула длинный, до подколенок, еще мамой связанный свитер, пря­мо поверх халата, толкнула дверь в коридор.
– Че, дядь Леша?
Перед моей дверью стоял двухметровый дядь Леша с могучими плечами, распиравшими тельняшку, привычно пьяный.
– Он тебе заплатил? – отцовски озабоченно спросил он.
Я кивнула, потому что объяснять что-либо смысла не имело.
– Смотри, a то я этих мужиков, сукиных детей, знаю... – далее сле­довало непечатное, - норовят на дармовщинку-то... Ты гляди, если что, зови меня, я тебя в обиду-то не дам.
– Угу...
– Зачем остриглась? – спросил он и дотронулся заскорузлым пальцем до моей стриженой под машинку макушки.
– Мыла нет...
– И правда. А жаль. Вот у бабки твоей тоже косы были – голова не держала. А как война – остриглась, тогда тоже мыла не было. А после войны так уже и не выросли. А жаль.
Я машинально хотела поправить, что не бабка, а прабабка, но переду­мала.
Что же это происходит? Иногда мне все это кажется страшным сном и очень хочется проснуться. Прабабушка моя говорила бабушке: «Вам сейчас хорошо живется. А в наше-то время»... Ее время было войной. Бабушка говорила маме: «Вам сейчас хорошо живется. А в наше-то вре­мя...» А мама рассказывала мне: «А вот в наше время...» В ее время не было ни взрывов, ни оружия, ни голода. Даже талоны на питание начали появляться, уже когда ей перевалило за двадцать. Среди по­трепанных, беспорядочно сваленных книжек, которые мне удалось вытащить из развалин (это была примерно пятая часть нашей роскошной библиотеки) я отыскала Брэдбери. У него там есть один рассказ. О старике. Старик рассказывал людям, попавшим примерно в наше положе­ние, какие раньше были вещи. Моя мама, пожалуй, тоже могла многое порассказать, если бы не лежала уже восемь лет на острове. А что я смогу рассказать моей дочке, если она у меня будет? Жестоко, вооб­ще-то, иметь детей в наше время. Да и в то время, пожалуй, было жестоко. Ведь все это закрутилось, завертелось, сдвинулось с места и покатилось примерно в год моего рождения. Но сейчас-то уж полная неразбериха.
Снова хлопнула дверь. Приглушенный смех, шорох, негромкий разговор. Очень деликатные люди.
Вот уже год и четыре месяца я живу в этой коммуналке, населенной привидениями. Здесь жили и умерли мои прабабушка и бабушка. Сюда притащилась я, как раненый зверь в нору, после того, как от дома, где я прожила двадцать лет из двадцати четырех, остался лишь дым. Он думает, что я сошла с ума. Но ведь это же правда: ни одного из теперешних моих соседей нет в живых. Я их всех знаю только по рас­сказам бабушки. Дядь Леша сгорел в танке под Сталинградом. Деликат­ная пара поехала перед войной к родителям отдохнуть на Днепре, по­есть дешевых фруктов. Они лежат в Бабьем Яру, вместе с родителями. Далее следует тетя Клава с ее вечно хнычущим Толиком; баба Люба, старая спекулянтка и застенчивая Ирина-Трaкторина. Все они умерли во время войны. И вся эта компания существует не в моем воображе­нии, уверяю вас. Ведь Он их тоже видит и слышит. Только не понимает, что это – мертвые.
На ближайшей к нам улице трещат выстрелы.  Опять кто-то с кем-то не поладил.
И что интересно: те, кто умер перед войной или после войны (прабабка моя, например), так и не появились здесь. И еще: все они отлично вписались в это время, не выказывая ни удивления, ни разочарования в светлом будущем. Дядь Леша вернулся на свой завод. Все там осталось как было, даже станок его стоит. Тетя Клава пристроилась в столовке недалеко от дома, сама сыта и Толик накормлен. Баба Люба спекулирует на «толчке», спекулянтов сейчас пруд пруди. Кстати, не она ли, старая перечница, свистнула у меня «Завтрак туриста»? А Трaкторинa при всей своей застенчивости представляет древнейшую профессию и зверски завидует мне, имеющей, по ее представлению, постоянного любовника. Она даже пару раз сделала попытку вылить в по­мойное ведро мой суп, когда я его оставляла на плите и отлучалась на минутку. Но дядь Леша, любящий меня как родную, пресекает в кор­не эти попытки диверсии. Кажется, я все-таки заболеваю. Интересно, могут ли мертвые болеть? Наверное, могут. Болел же Толик ангиной? А Трaкторине раз навесили «фонарей» под обоими глазами. А баба Люба обожралась недавно и чуть Богу душу не отдала. Вторично? Хорошо, что свои врачи в доме. Деликатная пара работает в госпитале. Лечит придавленных, покалеченных, простреленных. Из всех группировок и группировочек.
Хлопнула опять дверь. Зазвенела судками и кастрюльками тетя Клава, с радостным воплем промчался по коридору наголодавшийся за день Толик.
Недавно со скуки я начала учить Толика английскому. Школы ведь все равно не работают. Клавка учинила мне страшный скандал. Она долго бушевала, пока до меня не дошло, что она хочет сказать, что платить за Толика не намерена. Легче было перестать с ним заниматься, чем объяснить ей, что платы мне не нужно. Я так и сделала. Теперь с тоски и для практики перевожу все того же Брэдбери, а потом сравни­ваю с переводами, какие у меня есть. Книги я таскала из-под развалин четыре ночи. Днем опасно, а ночью, если достаточно тихо красть­ся и не кашлять, можно «работать». Я завязывала лицо мягким шерстя­ным шарфом, чтобы не дышать холодным воздухом, брала рюкзак, и за ночь мне удавалось сделать две-три ходки. Фонарик я не брала – на свет стреляют сразу и имени не спрашивают. Он мне в этом не помо­гал. Я это совершала тайком, если бы он узнал – мне бы здорово вле­тело. Впрочем, такие операции безопаснее производить в одиночку. Зато теперь я уверена, что не сойду с ума. Книги заменяют мне отсутствующую жизнь. Иногда мне даже любопытно, чем это все кончится. Хуже станет или лучше? Но потом мне кажется, что я вряд ли до этого доживу.

...За банку консервов лодочник мимо закопченных опор, оставшихся от моста, перевез меня на остров, на кладбище, да еще обещал подождать и перевезти обратно. На кладбище было пусто и холодно, только ветер го­нял между покосившимися памятниками разный мусор. Кладбищенский домик был пуст, с выбитыми окнами. Я осветил окно фонариком. На грязном полу валялись затоптанные бумажные цветы от венков. Я распахнул раму и по­лез в окно. Собрал несколько менее смятых, расправил, распушил и прик­рутил к валявшейся тут же палочке. С «букетом» пошел дальше. Когда-то я был здесь. С Ней. Еще цел был мост, и в сторожке жил какой-то полу­помешанный старичок. Как же мы тогда шли? Прямо, налево, еще раз нале­во и направо... Стоп! Дыхание прекратилось, точно кто-то с размаху ударил под ложечку. С незнакомого куска серого камня смотрели Ее глаза. Под фотографией – Ее имя и фамилия. Пальцы разжались сами. Букет упал на засыпанную палым листом плиту. Я невольно схватился за ржавую ограду. Взгляд скользнул ниже, и замершее было сердце, гулко стукнув, опять зачастило, как поезд по стыкам. Ужас отпотел на лбу крупными каплями и исчез. Дата... Это Ее бабушка или даже прабабушка. Странно, что мы никогда не навещали эту могилу. Я просто пропустил нужный пово­рот. Я просто... Тут я понял, что идти дальше нет сил. Я отпустил ог­раду, бессмысленно поглядел на измазанные ржавчиной ладони и пошел к выходу. Лодочник был рад, что клиент так быстро обернулся...

Он шел, держа руку на прикладе, оглядываясь, что уже вошло в при­вычку, как дыхание.