Мы навсегда в ответе

за тех, кто нас приручил…

Человек с небольшим китайским магнитофоном в руках вошел в подъезд. Поднявшись по лестнице на нужную площадку, установил магнитофон посередине. Затем спрятал глаза, надел капюшон, нажал на «Play» и вышел. «Близилась ночь, - раздалось из слегка похрипывающего динамика, - рельсы несли свой груз…» Песня доиграла до конца, после чего мужской голос отчетливо произнес: «Додескаден».

Магнитофон воспроизвел звук шагов, заглушенный через секунду перестуком колес.

«Трамвай поверит в нас среди морей» – прорвалось сквозь шум.

Неясный гул голосов. Звук ключа, поворачиваемого в замке. Скрип открывающейся двери.

«Если нам удастся, мы до ночи не вернемся в клетку…»

Снова перестук колес. Тревожные и радостные голоса. Отчетливый мужской голос:

«В Поднебесной все знают, как стремиться к тому, чего они не знают, но никто не знает, как стремиться к тому, что он уже знает».

Играет «Серебро Господа моего».

Шорох пустой пленки, щелчок. Магнитофон отключается.

Потолок лестничной площадки откидывается в сторону, как крышка коробки. Из пустоты, не имеющей цвета, в подъезд заглядывает Глаз. Обшарив все углы, скрывается. Потолок аккуратно возвращается на место.

Снова звучит «Серебро Господа моего», хотя магнитофон остается выключенным. На сей раз звук гораздо чище, так как теперь ему уже не нужны ни динамики, ни пленка.

ПОНЕДЕЛЬНИК

«Вообще-то эта история, как и все истории такого рода, могла бы начаться с чего угодно. Но как бы то ни было, началась она с Хельги, которая в одно прекрасное утро ворвалась ко мне в совершенно невменяемом состоянии и с тяжеленным (даже по хельгиным меркам) рюкзаком.

- Собирайся! – выпалила она с порога, - мне пришло письмо!

- Записка от сошедших с поезда? – на всякий случай уточнила я.

- Письмо с высоты, блин! От родных и знакомых! – расхохоталась Хельга. – Ну, чего стоишь? Отъезд в пятницу, а у нас еще дел по горло!

- Стоп, - решительно заявила я. – Рассказывай по порядку и желательно помедленнее. Сейчас только понедельник, так что расслабься и получай удовольствие.

Выяснилось, что нужно взять самое необходимое и топать в подъезд к БГ.

- Зачем к БГ? – удивилась я, хлопая глазами.

- До пятницы там потусуемся, а потом за нами придет трамвай.

- Куда – прямо в подъезд? Ну ты гонишь. И потом, БГ нас к себе не пустит…Скажет, что тусоваться с нами – не великая честь, и все…

- И не надо! Будем жить в подъезде, еще вполне тепло… У Макса есть палатка, правда, одноместная, но нам хватит. И гитару он тоже возьмет. А у меня есть флейта.

- Он тоже с нами идет? – удивилась я. – А мне-то казалось, что только мы такие больные…

- Я ищу таких, как я, сумасшедших и смешных, сумасшедших и больных…- весело запела Хельга. – Ну, двинули?

Я только хмыкнула. Идея, конечно, крейзовая. Но, похоже, будет весело…»

Макс почти не опоздал. С собой он притащил палатку, гитару и Рокси. Та слегка стеснялась, но минут через пять попривыкла и стала улыбчивой, тусовой и вообще явно своей. Идти решили пешком, рассчитывая дойти к обеду и затариться по дороге едой, разведав ближайший к цели магазин.

- И не только едой! – заявила Хельга, что было полностью одобрено остальными.

Почти сразу выяснилось, что все слушают одни и те же песни, поэтому по дороге народ успел спеть несколько «Поездов» и «Трамваев», а также «Электричку». Собственно говоря, на ней хоровое пение и закончилось, потому что сразу за этой песней их поджидал Гадкий Утенок, сидя на обломке бетонной плиты.

- Чуваки, - сказал он, с надеждой заглядывая пиплу в глаза, - а можно, я с вами пойду?

- А откуда ты знаешь, - рассудительно ответила Рокси, - может, тебе туда не надо? Или надо, но не туда?

- Надо именно туда. Я знаю, – твердо сказал тот. – Все равно же возьмете.

- Может, возьмем? Видно же, что свой, - сжалилась Хельга. Вика пожала плечами.

- Не понравится – сам уйдет. Пошли, чувак.

- Вот, - торжественно сказала Хельга. – Тут живет БГ.

- Теперь тут живем мы, - нахально заявил Макс, вытряхивая на пол палатку. – Эй, а как мы ее ставить будем?

- Кирпичами, - сообразила Вика, припомнив соревнования юных туристов, периодически случавшиеся в фойе ее школы. – Тащите со двора две палки и побольше камней. Рокси, помоги-ка с брезентом…

Через полчаса лестничная площадка с одинокой дверью приобрела необыкновенно уютный вид. У стены, занимая немалый кусок пространства, стояла палатка, на расстеленном брезенте вперемешку валялись книги, кассеты и Вика с Рокси, пытавшиеся создать видимость порядка. К сожалению, это благое начинание было прервано из-за находки чьих-то запасов бисера, и теперь они увлеченно сравнивали оттенки, уже прикидывая, какие феньки могут получиться. Остальные, утомленные непосильным трудом по установке палатки, устроили перекур.

- Здорово, да? – удовлетворенно спросила Хельга, любуясь на прикнопленный к стенке огромный плакат с Моррисоном.

Вика подняла голову, оглядела оккупированную территорию и неожиданно поняла, что именно в такую историю ей всегда и хотелось попасть.

- Да, - мечтательно сказала она, и Гадкий Утенок согласно кивнул. – Да, здорово.

- Мама, - сказала вдруг Рокси.

- Что такое? - обернулся Макс. Рокси сидела на полу, ошалело мотая головой.

- Мне вон там... Да нет, ничего, померещилось, наверно.

- Что померещилось? - влезла сгорающая от любопытства Вика.

- Ну... Будто бы этой стены нет, а вместо нее изба стоит, а за ней лес... А возле избы - Иван и Данило... - Рокси вконец смутилась и замолчала.

- Ничего себе! - поразилась Вика. - Мне бы такие глюки! Кайф... А с чего ты взяла, что это Иван и Данило?

- Так... поняла просто, и все...

- Вот здорово, - обрадовалась Хельга, - наверное, уже действует.

- Что действует? - не врубился Гадкий Утенок.

- Подъезд!

- Хватит гнать, - поморщился практичный Макс. - Это галики с голодухи. Ну, вроде голодного обморока. Короче, пошли за едой.

Вика с Рокси переглянулись и сообщили, что остаются сторожить имущество, поскольку еще не разобрали бисер. Тем более, что у Рокси голодный обморок. Остальные двинулись вниз по лестнице.

- А ажурные ты умеешь плести? - спросила Вика, но тут затихшие было внизу шаги снова начали приближаться.

- Чего это они? - удивилась Рокси. - Прайс, что ли, забыли?

На площадку поднялись Орел, Телец и Лев.

- Ой, блин... - сказала Вика и выронила из онемевших пальцев жестянку из-под бисера (к счастью, пустую). Жестянка с грохотом укатилась куда-то вниз. Троица рассмеялась и прошла сквозь стену.

- Видела? - испуганным шепотом спросила Рокси.

- Ага, - кивнула Вика, медленно приходя в себя.

- Думаешь, опять галики?

- Коллективные наведенные? Да навряд ли. Может, и вправду место такое?

«На шум выглянул БГ. Увидев нас, заметно побледнел и нервно спросил: «Пипл, какой сейчас год?»

- Скоро кончится век, - безжалостно ответила Рокси.

- «Который час?» – его спросили здесь, а он ответил любопытным: «Вечность», - прокомментировала я из палатки. Дверь тихо закрылась.

Минут через пятнадцать вернулись остальные, затаренные едой и портвейном. Выслушали подробный отчет о нашей исторической беседе и, кажется, несколько разочаровались».

ВТОРНИК

«Ну, вот оно и начинается. До нас уже докопались соседи БГ. Впрочем, как не докопаться, когда у тебя в подъезде разбивают палатку какие-то чуваки с гитарой. Так что эту бабульку вполне можно понять. Сегодня она уже два раза вылезала на площадку (живет она этажом выше), чтобы отругать в нашем лице всю современную молодежь. Макс прозвал ее старухой-процентщицей, хотя никакого чулка на шее у нее нет.

Свежие фронтовые сводки таковы: БГ смотался, пока мы дрыхли; в магазине кончилась ставрида, в результате чего на обед было нечто в томате и с хвостами; Хельга уже два часа сидит в палатке, утверждая, что занимается перепросмотром. Остальные ушли купаться на близлежащее озеро, а я наконец-то дорвалась до «Марсианских хроник». Полный мир и покой, сансара-нирвана и т. п.»

- Хельга!!! – завопила перепуганная Вика. Хельга вылетела из палатки и яростно уставилась на не менее перепуганного мужичка полуинтеллигентного вида, угрожающе нависнув над ним.

- Чего надо? – прошипела она с самой зверской интонацией, на какую была способна.

- Я это… того… - растерялся мужичок, бочком продвигаясь к лестнице, - я ничего… мне бы на крышу…

- Стоять! – рявкнула Хельга, несгибаемая, как намерение. – Это зачем на крышу?

Мужичок замялся.

- Что-то тут нечисто, - подозрительно вякнула сбоку осмелевшая Вика. – Может, документы у него проверить?

- Нету документов! Нету! – разнервничался тот, моргая из-под очков. – Ничего нету! Я что? Я ничего… Шел себе… Я тут живу рядом… Иван я…

- Какой Иван? – не дала себя сбить с толку Хельга. – Васильевич? Денисович? Говнов, Человеков? Бездомный? Бодхидхарма?

- Помидоров я, - признался мужичок шепотом, затравленно озираясь по сторонам.

- Хватит трепаться, наш козырь – террор?! – завопила Хельга, и в её глазах запрыгали злые и веселые чертики. – Тра-та-та-та-та-та!!! Где пулемет?!

- Тише, пожалуйста, тише, услышат же, - зашептал тот, отчаянно желая провалиться сквозь землю и бросая испуганные взгляды на двери, за которыми ему уже мерещились мирные жители, набирающие один и тот же номер.

- Пошли на крышу! – схватила его в охапку Хельга. – Щас мы будем веселиться! Щас они попляшут!

- Да я ж холостыми! – возопил Помидоров, понимая, что попал.

- Не пойдёт! Только боевыми! Холостыми их не возьмёшь!

- Да я же только попугать! Я же ничего такого!

- Правильно! Мы их только немного попугаем до смерти. Боевыми!

- Я же из любви исключительно! Добра хотел! Пустите меня! Нельзя их боевыми – я знаю народ! Я всё про него прочитал! Ай, не пойду!

- Пошли! – беспощадно заявила Хельга, волоча Помидорова за собой по ступенькам. – Мы люди дела! Нас загнали в угол и воевать мы будем чудовищно!

Иван Помидоров каким-то чудом вывернулся и кинулся бежать.

- Мы, с длинными ножами и пылающим сердцем… - кричала ему вслед Хельга. – Воевать и стрелять!

Вика закатилась за палатку, где беззвучно корчилась от хохота. Возмущённый взгляд Хельги упал на неё:

- Мировая революция в опасности, а ты…

- Ох, блин, ну ты даёшь, - простонала Вика, даже не пытаясь подняться. – Летов и Че Гевара в одном флаконе!

- Смирно! Приказ всем отрядам – держать гражданскую оборону! Я иду на крышу за пулеметом.

- Спорим, не найдёшь! – крикнула вслед Вика.

- Почему это?

- Потому что я – почти пацифистка, - ответила та как-то невпопад и снова повалилась за палатку.

«Ближе к вечеру. Пошли с Гадким Утенком за сигаретами и напоролись во дворе на старуху-процентщицу. Та воспользовалась случаем и прочла нам небольшую, но емкую лекцию о нашей распущенности и бессовестности, состоящую в основном из риторических вопросов типа «Как вам не стыдно?!» Меня осенило, и я поведала ей под большим секретом, что в подъезде идут съемки очередного «Последнего героя». Условия таковы: мы, невзирая на сопротивление жильцов, должны продержаться неделю. Тогда мы проходим первый тур, выходим в полуфинал (блин, это уже что-то из КВН!) и получаем шанс выиграть миллион.

- Долларов?! – обрадовалась старушка.

- Да нет, каких там долларов… А в подъезде у вас везде скрытые камеры, круглосуточные съемки… Вот мы и стараемся.

- Ой, неужели и по телевизору покажут? А я в таком виде выходила… - разнервничалась она.

- Конечно, покажут, - заверил Гадкий Утенок. – Только вы никому не говорите про это, а то нас с игры снимут.

- Не скажу, не скажу, деточки… Да как же вы так? Ни чаю, ни супчика, - запричитала бабуля, и мы поняли, что с этого момента над нами установлено шефство.

Вечером сидели при свечах, сначала пели негромко, потом Макс просто перебирал струны. Хельга достала флейту: «Вместо гимна на ржавой трубе я люблю блок-флейту и гитару подполья». Трогательно чистое соло, пять огоньков дрожат на сквозняке. И именно в этот момент Гребню приспичило вернуться домой.

Шагов мы не расслышали, так что он появился на лестнице внезапно, как призрак папы Гамлета, с выражением полнейшей обреченности на лице. Сначала я не врубилась, с чего бы это он, но потом поняла: он же ждет, что щазз мы все бросим и побежим к нему брать автографы. И, может быть, даже встанем в очередь.

Ничего он, конечно, не дождался. Больно надо. БГ постоял еще минуты две, потом нерешительно двинулся дальше. Мимо нас он прошел почти на цыпочках и дверь закрыл бережно, стараясь не хлопнуть».

- ...Ну ладно, все это понятно. Но почему вам понадобилось идти именно сюда, к БГ? Почему не Летов, например, не Шевчук?

- Ты понимаешь, - задумчиво ответила Вика, - тут дело, наверное, в одном глубоко спрятанном комплексе, который в нас сидит. Да и не только в нас, а во всех, кто когда-либо Гребенщикову верил. Он же всегда был гуру. И все эти песни - они пелись от лица просветленного, который непонятно что делает в таком отсталом месте, как здесь. Ну, ты помнишь: «я нашел, как уйти», «ключ к Северу лежит там, где никто не ищет», «если нет огня, мы знаем, где его взять»... И так далее. Вообще-то любому поэту случалось делать заявы типа «Я знаю правду! Все прежние правды - прочь!», но у БГ это стало визитной карточкой. Поэтому мы и воспринимали его всю дорогу, как самого просветленного из нас. Как-то само собой было ясно, что он далеко впереди, а мы плетемся где-то в хвосте. А он еще и нос задирал: «тем, кто младше меня, не выбраться из колеи!»... Ну да ладно.

Вот прошло сколько-то лет и мы видим: что-то с ним не то. Не только живым на небо не возносится, но и позолота облупилась. Просветленность куда-то подевалась, а БГ замкнулся в обиде на весь окружающий мир и выбираться не хочет. Я его новые песни послушала, и страшно стало. Если уж Главный Гуру забрел в такое болото, то что ж нам, сиротинушкам, делать? Чувствуешь, как оно работает? Лапки опустились, слезки навернулись... Он не смог, куда уж нам рыпаться...

Вот это мне и не нравится. Пускай больно, горько и обидно, но если кому-то из тех, кто чуть впереди, идти стало в лом, то это еще не повод всем стопиться. Если нам не отлили колокол... Короче, мы здесь потому, что БГ, - ну как бы это сказать? - символизирует, что ли? - наши классические страхи и комплексы. Считай, что это все - большая отработка. Ему, конечно, с нами сложно, но ведь и нам с ним было не легче...

Он улыбнулся и понимающе кивнул. Вика перехватила его улыбку, отразив ее чуть более грустной, чем она была на самом деле.

- Так все же, что ты тут делаешь? - спросила она нерешительно.

- Хожу. Ищу, - он не спеша полез в карман, вытащил небольшую потрепанную книжку, раскрывшуюся на загнутой странице, и прочел:

«Он часто ночевал там при свете костра, и я во многих тамошних душах замечал следы Его ночлега - пепел и дым Его ночлега. Пламени не надо - был бы хоть пепел и дым».

- Иногда нахожу, чаще - нет. - Он поднял глаза от страницы и неожиданно улыбнулся. -Но ведь дело того стоит!

И Вика так и не решилась спросить, что увидел он в них, под многолетней пылью и под следами, оставленными в этой пыли сотнями ног...

СРЕДА

Сидя у входа в палатку, Вика ругалась с Хельгой, ожесточенно потрясая фиолетовым томиком «ДПП (нн)».

- Пускай! Пускай будет так! Но Степного волка я ему все равно не прощу!

- Дался тебе этот Степной волк! Тоже мне, святыню опошлили!

- Да, опошлили! Причем без особой необходимости.

- Ты знаешь, - задумчиво глядя на нее, сказала Хельга, - по-моему, перед лицом такой безнадежности и святыню не жалко. Если ты вылезаешь из колодца номер 34 только для того, чтобы тут же прыгнуть в колодец номер 60, навряд ли стоит на полдороге между ними сожалеть о ком-то.

- А что нужно делать на полдороге? - шепотом спросила внезапно присмиревшая и уже почти просветленная Вика.

- Только одно. Помнишь Евангелие от Фомы: «Иисус сказал: будьте прохожими».

- Эй, прохожий, проходи, эх, пока не получил!!! - заорал неожиданно с лестницы Гадкий Утенок, заставив обеих подпрыгнуть.

- Блин, - с чувством сказала Вика, - такой момент испортил!

– Очень странный молодой человек, – сказал Макс, разглядывая очередного посетителя – бледного, нервного и почему-то в пальто. Странный молодой человек вздрогнул и схватился за левый бок. Пальто оттопырилось.

– Гм, – отозвалась Вика. – А вы часом не на четвертый этаж?

– На четвертый, – опешил он.

– Ага, к Алене Ивановне? – уточнила та.

– Позвольте, откуда вы знаете?

– Да все давно знают… Вы топорик-то из петельки выньте. А то пораниться ненароком можете. Макс, ты бы помог человеку.

– Держи, – протянул ей топор Макс. – А вы присаживайтесь, у нас вайн есть, килька…

– Н-нет, спасибо, я давеча обедал, – пробормотал тот, судорожно застегивая пальто. – Я лучше пойду…

– Родион Романыч! – окликнула его Вика. Он приостановился на нижней площадке и затравленно поднял голову.

– Если вам все еще интересно, то знайте: права вы не имеете. Тоже мне Наполеон. Лучше почитайте на досуге что-нибудь по буддизму. Там все это хорошо объясняется.

Он не ответил и загрохотал вниз по лестнице. Вика полезла за палатку ныкать топор.

– Слушай, откуда он взялся? – недоуменно спросил Макс.

– Откуда, откуда… Мы же вчера про него говорили с Рокси. Вот он и материализовался.

– Ух ты! Так я сейчас почитаю вслух Толкина!

– Ты что! – перепугалась Вика, вырывая у него из рук толстенький томик, – нам тут только Горлума не хватало! Лучше сбегай попроси у Алены Ивановны поваренную книгу и материализуй куру, а то жрать хочется.

– Куру, куру, – передразнил он ее. – Не пойду никуда. Буду материализовывать гуру.

«Ближе к вечеру. Мы доигрались. Они так и заявились всей толпой: Гадкий Утенок, Хельга, Рокси и Летов. Правда, Рокси особого восторга не испытывала, но это меня как-то слабо утешало. Зато у Хельги и Гадкого Утенка глаза сияли, как у блондинки, которой посветили в ухо фонариком. Егорушка явно стремался, но убежать не мог.

– Ух ты, Летов! – заорала я радостно. – А вот у нас и топорик есть! – и полезла за палатку.

Летов вздрогнул и заморгал, безуспешно пытаясь слинять из цепких лапок пипла.

– Ты что!

– Держи ее! – одновременно рванулись Макс и Хельга, вспомнив обо всех моих многочисленных предъявах Егорушке. Меня поймали, отобрали топор и запихнули в палатку. Хельга рванула молнию, замуровывая выход, и бросилась на перехват Егора, уже делавшего попытки отползти. Минут через пять порядок был восстановлен. Летова сунули в угол, надежно охраняемый Хельгой. У палатки на часах поставили Макса, и все дружно принялись разливать портвейн. Я проковыряла смотровую дырочку, чтобы наблюдать за всем этим развратом и анархией. Увидела портвейн, громко возмутилась и пригрозила, что в случае невыдачи мне вайна буду петь из палатки песни Анжелики Варум. Народ испугался, и я получила полбутылки и бутерброд. Потом я несколько отвлеклась, а когда вайн кончился, обнаружилось, что Макс меня уже не сторожит, а вместе с остальными пристает к Летову с расспросами о чем-то типа смысла жизни.

– Ну ты, Макс, даешь, – сказала я. – Это и есть твой гуру?

– Да какой он гуру! – обиженно отозвался тот. – Говорить ничего не хочет, и вообще непросветленный какой-то…

– Как это непросветленный?! – возмутилась Хельга. – Егорушка, скажи им!..

– А, может, его все-таки топориком? – обнадеженно вякнула я. Мне дали еще полбутылки, и я затихла. Потом Летову выдали гитару, но «Оптимизм» мы так и не допели, потому что из стены вышел человек с бородой и в тренировочном костюме.

- Ой, блин, - сказал Гадкий Утенок.

- Так ведь считать по-нашему, мы выпили немного, - удивилась я.

- Чувак, ты кто? - спросил Макс.

- Гуру, - ответил тот.

- Макс, это твой! - поняла я.

- Думаешь? А как звать тебя, гуру?

- Шри Бававсенаху, - отозвался тот, задумчиво созерцая наши офигевшие рожи.

- Так в чем смысл жизни, гуру?

- Эх, молоды вы еще, - вздохнул Шри Бававсенаху. - Какой там у вас смысл...

- Как это какой?! - обиделась было Хельга, но гуру уже скрылся в противоположной стене.

- Ну и ну, - сказала Рокси. - Безобразие. А где Егорушка?

- Сбежал!!! - поняли мы. И все кинулись ловить Летова, оставив меня самостоятельно выбираться из палатки».

Ночь, неосвещенная лестничная площадка, три силуэта, два огонька дотлевающих. Со стороны палатки равномерный негромкий шорох - кто-то слушает плейер в наушниках.

- Вообще-то многие понимают, что отсюда надо валить. Только не знают, куда. Они думают, что уедут в Америку или какую-нибудь там Бельгию, и все у них будет ништяк. А на самом деле никуда они не уедут - просто как бы перескочат на двадцать или на сорок лет вперед, но в том же инферно. Потому что, может, через какое-то время здесь люди будут жить точно так же. А толку-то?

- А там, думаешь, все по-другому?

- А если не думать, что там все по-другому, то как вообще жить? И потом, мы же понимаем, что может быть совсем иначе, хотя никогда этого «иначе» не видели.

- Думаешь, если бы увидели, было бы легче?

- Была такая суфийская байка... Один чувак докопался до учителя, «покажи мне, - говорит, - райское яблоко». Учитель поднимает яблоко с земли и дает тому чуваку. Он не понял. Ты че, говорит, шейх, мне такое подсунул - оно же гнилое, червивое и вообще страхолюдное? А шейх ему отвечает: твои органы чувств настолько несовершенны, что ты не можешь увидеть райское яблоко иначе, как червивым и гнилым.

Говорят, тот чувак сразу же и просветлился.

- Да-а...

- А насчет легче... Жил в восемнадцатом веке один дядя, Эммануил Сведенборг. Так вот к нему пришел однажды Бог и сказал, что тот должен открыть человечеству всю истину. И потом у этого Сведенборга были видения всякие.

Так вот, он говорит, что грешники даже не знают, что они живут в аду. А если вдруг на дно преисподней упадет луч света из рая, то никто не поверит, что это свет. Потому что всем этот солнечный зайчик покажется вонючей отвратной лужей.

- Ну и что?

Нехотя:

- Так вот и подумай, где ты находишься, если райские яблоки тебе кажутся гнилыми...

Долгое молчание. Кто-то потянулся за бутылкой. Кто-то загасил сигарету.

Из палатки доносится щелчок - кончилась пленка. Макс берет гитару. Тихо-тихо, так, что слова скорее вспоминаются, чем слышатся:

- А время дождем пластануло по доскам стропил.

Время течет, растолкав себя в ступе...

Вот кто-то ступил по воде...

Приоткрывается дверь. Из яркой щели высовывается заспанный БГ:

- Вы что, охренели? Третий час...

Потом замолкает, прислушивается...

- Борис Борисович, вы правда знаете, где ключ к Северу лежит?

Косится недоверчиво.

- Да нам можно, мы свои. Мы ведь уже почти все знаем, кроме самого главного.

- Есть у меня заветное слово, - решительно отвечает БГ. - Но не скажу.

Опять темно.

- Вот кто-то ступил по воде...

Вот кто-то пошел по воде, да неловко,

И все утопил.

Значит, снова пойдем.

Вот покурим, споем и приступим.

Снова пойдем.

Перекурим, споем и приступим...

ЕЩЕ СРЕДА

Внизу, в подъезде, кто-то невнятно переругивался, мешая Хельге подбирать на флейте «Королевское утро». Один из смутных голосов явно одолевал. Второй еще некоторое время продолжал ворчать, смиряясь со своей участью, затем стал приближаться, дополнившись интригующим шорохом обуви по ступенькам. Хельга притихла. Голос добрался до конца лестницы и воплотился в странного мэна, одетого в нечто разлетающееся и, судя по виду, крайне неудобное. Он недружелюбно уставился на Хельгу. Та приняла независимый вид, заранее прикидывая возможности отступления (или наступления - смотря по обстоятельствам). Мэн упорно молчал, сверля ее обвиняющим взглядом и нетерпеливо постукивая носком сапога по полу.

- Ах, - сказал Хельга, заметив на сапоге жутковатого вида драконью морду. - Здрасти, сэр Макс. Вы что теперь, экономите Смертные шары и испепеляете взглядом? Я вам вроде сегодня еще ничего плохого не сделала...

- Между прочим, я ужасно не люблю, когда меня будят на рассвете, - сообщил не то ей, не то кому-то, кто ждал внизу, сэр Макс. - И вообще, я не понимаю, какого черта нужно было вытаскивать меня из постели и волочить в этот грешный подъезд. И никакой тебе камры, даже умыться не дали!..

- Есть чай, - поспешно предложила Хельга, осознав всю глубину трагедии. - Даже с яблоками.

- Нет, - твердо отказался сэр Макс. - Лучше я быстрее открою вам эту грешную Дверь и пойду спать дальше.

- Какую дверь? - не въехала Хельга. - Если к Гребню, то лучше не надо...

- В лето... - пробормотал сэр Макс, нашаривая с закрытыми глазами на голой стене несуществующую ручку. Взявшись наконец за нее, он сказал Хельге «Отвернись, а то в Хумгат занесет», открыл дверь и шагнул в пустоту. Хельга, естественно, не отвернулась, но Хумгата так и не разглядела, потому что за дверью уже вовсю зеленело что-то цветущее, солнечное и вкусно пахнущее.

Полчаса спустя пипл в недоумении стоял под Дверью в лето, разглядывая ее. Дверь была без замка, зато с табличкой «Welcome!»

- Зря ты его не тормознула, - сказала наконец Вика. - Хоть бы узнали, кто его прислал.

- Ты что! - возмутилась Хельга. - Знаешь, каково по утрам просыпаться? Никакого в тебе сострадания к людям!

- Ну ладно, а что нам с ней делать? - с опаской поглядывая на дверь, спросил Гадкий Утенок.

- Давайте пока ничего не делать, - предложила Рокси. - Подождем и посмотрим, что будет. Мы же не в лето собирались.

Ровно в полдень по ступенькам, наигрывая на небольшой флейточке, поднялся патлатый чувачок. Поглядывая краем глаза на местную фауну и не переставая играть, он прошел напрямую к Двери в лето и исчез за ней. Внизу в подъезде уже слышался топот многих ног и веселые голоса.

- Так, - сказала Хельга. - Сейчас начнется.

По лестнице сплошной толпой перли хиппи, обвешанные рюкзаками, феньками, гитарами, ксивниками, плейерами, несущие на плечах или в карманах ручных крыс, оплетенные многоцветными бусами и проводами наушников.

- Ничего себе, - ошарашено пробормотала Вика, - а я думала, они все уже вымерли...

Никто ее не слышал: вся эта куча народу смеялась, пела, галдела, приветственно (или наоборот - прощально?) махала тусовке на лестничной площадке руками и вваливалась в настежь распахнутую Дверь. Радостно лаяла, почуяв запахи лета и простора, чья-то мохнатая псина, в рюкзаках подозрительно позвякивало стекло, бренчали бубенцы, нашитые на рубашку. С той стороны Двери теперь тоже доносились голоса, но приглушенные и неясные.

Вывалился в подъезд озверевший БГ с воплем «Мать вашу!..», но мгновенно оценил ситуацию и затих у косяка, растерянно моргая. Хиппи все не кончались.

- Вы куда? - кричала им Рокси, пытаясь заглушить нестройное пение и гам.

- В Индостан! - отвечали ей, задержавшись у дверного проема.

- Зачем?!

- Все равно здесь не вспомнят о нас!

Белобрысый парень тащил на плече странный инструмент, в котором Макс признал ситар. Кто-то зацепился болтающейся лямкой рюкзака за дверную ручку и теперь безуспешно пытался пробиться обратно, чтобы отцепиться, издавая при этом невнятные вопли. Гадкий Утенок, принципиально не выносящий хиппи, долбал по струнам и издевательски орал: «...лежу и плачу, вспоминая всю систему: как на стриту аскали дружно на стакан...» Никто не обращал на него внимания.

- Крысолов! - разорялась Вика. - Вы что, не въезжаете?

- Крысолюб! - терпеливо объясняли ей на ходу. - Ловит - значит, любит!

Вика порывалась еще что-то сказать, но плюнула и принялась громко декламировать «Романс для Крысолова и хора», внося свою лепту в дикий шум. Герла с зелеными волосами подарила БГ бисерную феньку. Хиппи продолжали идти. Макс отобрал у Гадкого Утенка гитару:

- …Они смеются легко, у них живые глаза,

Они беззащитны, им нравится жить...

Борис Борисович присел на пороге и рассеянно подтянул к себе стоящую неподалеку бутылку. Хельга приметила в толпе пару панков, гремящих булавками. На лестнице потешались над стриженой девицей на роликах:

- По полям собралась кататься, землянику давить?

Та весело огрызалась.

- Есть в море закон, - мечтательно сказала философски настроенная Хельга. - Он стар, как земля, открыт неизвестно где: если крысы бегут с корабля...

Ближе к вечеру в дверь прошел отряд юных кастанедистов, распространявших слухи о том, что в четырех километрах к западу от двери начинаются пейотовые плантации.

- Кастанеда об этом ничего не писал, - возразила им Рокси с некоторым сомнением. Кастанедисты наотрез отказались ее слушать и исчезли за дверью, где уже начинали сгущаться сумерки.

- Ну и ладно, - успокоил Рокси Гадкий Утенок, затягиваясь косячком, оставленным добрыми людьми. - Пусть идут. На крайняк займутся сталкингом.

БГ поставил опустевшую бутылку на прежнее место и незаметно удалился. Исход закончился. Вика поползла в палатку, напевая про мышку, похерившую на чьей-то кухне банку. Из Двери дуло.

- Может, прикрыть? – нерешительно спросил Макс. – Или не стоит?

- Главное, не захлопывай, - посоветовала Хельга. – Вдруг еще кто придет.

- Жрать! – провозгласила Рокси. – Я хочу жрать! Давайте ужинать! Кстати, а почему соседи не возмущались?

- Не, Алена Ивановна выходила, - припомнила Вика. – Посмотрела немножко и пошла домой.

- Ну ладно, а остальные?

Все озадаченно замолчали.

- Может, их дома не было?

- Ага. Никого. Поголовно.

- Может, они просто ничего не заметили? – высказал дурацкое предположение Макс. Все заржали.

- Ну да, все прошло тихо и незаметно, - простонал Гадкий Утенок, держась за живот.

- Жрать! – завопила вконец озверевшая Рокси, распугивая народ. – Жрать хочу! Идите вы все…

…Сидишь, бывает, на пороге Лета, рвешь ромашки для Алены Ивановны, а в голове мысли всякие крутятся. И все, главное, до того бестолковые, что никакого практического применения им не предвидится.

Глядишь, к примеру, на пустую бутылку, что вдалеке валяется, и гадаешь, что в ней раньше было: портвейн или, может, херес? А то начнешь размышлять, насколько болезненно перебираться через Стену Мира при помощи социума.

Или случаи из жизни вспоминаешь. Вот живет, опять же к примеру, человек. Стихи пишет или песни поет – неважно, главное, что-то делает. Да и просто с ним поговорить, без стихов, тоже интересно. Живет, в общем.

А потом глядишь: не то что стихи – все похерил. Ты к нему поговорить – а он тебе то про работу, то про бабки, а то даже объяснит, как жить надо. Зря, конечно, старается: ты такую жизнь в гробу видал в белых тапочках. И глядишь ты на него, пугаешься. Был живой человек, а стал ходячий труп. А главное – непонятно, как и отчего такое происходит. И никакой гарантии, что с тобой через неделю не случится то же самое. Жуть…

А еще, к примеру, так думаешь: ну как эта трупность уже в тебе завелась? Ведь дней десять, как ничего в желтенькую тетрадочку не писано… С перепугу давай припоминать, кто ты, да что ты, да куда трамваи ходят, - вроде помнишь. Ну ладно.

Только все равно страшно. Отволокешь цветочки, схватишь тетрадку – глядишь, что и напишется. Можно, значит, жить спокойно до следующего раза. И снова сидишь, думаешь свои мысли бестолковые: отчего так да почему? Ничего не понятно…

(В лабиринте я слышу легкий топот бесчисленных лапок. Это быстрые крысы бегут по его коридорам, вавилонские крысы, листочки, гонимые ветром. Вниз ли, вверх ли – все равно по периметру клетки. Заводные игрушки, не знают, в чем смысл, не помнят, где выход. И никто не увидит, как их бег превращается в медленный танец. Их тоска и усталость становятся хрупким узором на крыле мотылька, неизменно летящего к звездам. Мы танцуем на нитях, пронзающих воздух, а они отзываются звуком, неясным для нашего слуха. Ведь последнюю тайну всегда открывают в начале: ничего не случайно).

- Эй, очнись! С тобой все в порядке? - перепуганный Макс тряс Гадкого Утенка за плечо.

- Вроде бы да, - ответил тот не совсем уверенно, открывая глаза. - А что случилось-то?

- Ничего себе! Я уже полчаса пытаюсь до тебя докричаться, а ты еще спрашиваешь?

- Ой, - смутился Гадкий Утенок, - я, наверно, увлекся.

- Чем это ты еще увлекся?

Гадкий Утенок замялся. Видно было, что признаваться ему не хочется.

- Ну давай, колись! Не томи душу.

- Ну, шотландию слушал! Ну и что? Нельзя, что ли?!

- Да нет, на здоровье, - оторопел от такого натиска Макс. - А что за шотландия-то?

- Радио такое. Нужно внутри себя замолчать, чтобы мыслей не было, и тогда оно ловится. Сначала слышишь глубокую-глубокую тишину, а потом появляется голос.

- И чего говорит?

- Да много чего. Вот сейчас, например, передавали песню «Летов всегда живой». Потом были сводки с фронта полного и окончательного освобождения. А потом опять музыка - Дженис Джоплин, поющая в STOOGES вместо Игги Попа.

- Ты знаешь, - с сомнением сказал Макс, - по-моему, это шизофрения, а не шотландия. Я где-то читал, что психи тоже голоса слышат...

- Может, и слышат, - на диво миролюбиво согласился Гадкий Утенок. - Вдруг они ее тоже ловят? А шотландия - это такое радио, я точно знаю. Вещает из Внутренней Монголии.

- Ага, - усмехнулся Макс, - и слушают его внутренним ухом. Внутренние трупы.

- Не веришь - сам попробуй, - пожал тот плечами.

Макс нерешительно потоптался на месте и, всем своим видом показывая, что ему абсолютно все равно, сел наконец рядом. При этом он зачем-то принял позу лотоса.

- Ну как? - спросил, не выдержав, Гадкий Утенок минут через пять.

- Не мешай! - шепотом ответил тот, не открывая глаз и блаженно улыбаясь. - «Я получил эту роль» в исполнении Майка...

ЧЕТВЕРГ

- Хм! - сказала Рокси.

- А? - подняла голову от своей тетрадки Вика.

- Да тут фишка прикольная...

- Ну давай уж, зачитывай.

- «...и тогда банальная фраза о кратковременности отпущенного нам срока приобретает для меня новые смыслы. Простой пример. На работу я ухожу в восемь, возвращаюсь в семь. Весь этот промежуток времени я выполняю зафиксированные в штатном расписании обязанности некой легкозаменимой человеческой единицы, способной производить определенную последовательность действий. Далее. Чтобы встать в семь, я ложусь спать в одиннадцать. Эту часть моей жизни я провожу в разнообразных мирах, о которых зачастую ничего не помню по пробуждении. Таким образом, остаются четыре свободных часа. Они частично уходят на еду, душ, домашние дела - в итоге остается не больше трех. Я ничего не успеваю сделать. Но когда я смотрю на своих близких, я понимаю, что успеваю бесконечно много. Пробыв мертвецами половину суток и готовясь улечься в свои теплые могилки на другую половину, они даже на этом хрупком пограничье не хотят приходить в сознание. Что они делают? Они смотрят телевизор. Они смеются. Почему-то люди очень любят смеяться - считается, что это хорошо. Для кого? И почему их предпочитают смешить, глушить бездушной попсой или создавать для них видимость жизни с помощью сопливых мелодрам? Никто никогда не скажет им с этого экрана, чтобы они проснулись, - а на что-то другое они уже не смотрят.

Почему ваши собеседники не приходят в изумление, граничащее с ужасом, когда вы сообщаете им, что у вас дома нет соковыжималки? И почему они воспроизводят ритуальный набор эмоций, если заменить соковыжималку на телевизор? Потому что так положено. И бесполезно спрашивать, кем и на кого.

Поэтому так глубоко символична дебильная заставка с прыгающими зайцами, столь радующая реципиентов ОРТ. Бесстрастные зверюги с тупыми мордами бессмысленно скачут друг через друга, прокладывая траекторию своего никому не нужного движения в бесконечность, где, согласно модели округлой вселенной, она незримо сливается в навсегда замкнутый круг...»

- Неплохо, - сказал Гадкий Утенок, - только пафосно.

- Ну-у, у Пелевина об этом гораздо лучше сказано, - протянула Вика. - Но в целом все верно. Кстати, о символах: первое изображение на экране электронно-лучевой трубки представляло собой решетку.

- Будете себя хорошо вести, дам почитать, - обнадежила Рокси и учиталась дальше.

Чувак вышел из лифта, что само по себе было довольно странно, поскольку никаких лифтов у Гребня в подъезде отродясь не водилось.

- Хай, - сказала Рокси, решив на всякий случай быть вежливой – вдруг это еще один гуру? Остальные из солидарности помахали лапками.

- Здравствуйте! – прочувствованно произнес новоприбывший, принимая неестественно приветливую позу. – Очень, очень рад вас видеть. Прошу в лифт.

- Зачем это? – настороженно спросила Рокси, на всякий случай отползая подальше. Макс подозрительно хмыкнул.

- Ну как это зачем? – расстроился тот. – Я же специально, только ради вас и ехал, из лучших побуждений, в такую даль, думал, вы мне обрадуетесь…

- Стоп, - начиная звереть, сказала Хельга, не терпящая, когда кто-то давит на чувство вины, да еще и с непонятными целями. – Быстро выкладывай, как тебя зовут, что это еще за лифт и чего тебе от нас надо. Время пошло.

- Левый Чувак. Лифт невидимый. Приехали за вами, - отчитался чувак и умолк.

- То есть ты – Левый Чувак, - уточнила Рокси, - а лифт откуда?

Левый Чувак отодвинулся в сторону и обиженно ткнул пальцем в открывшуюся при этом табличку с надписью «Лифт невидимый (на запредельный этаж)». Красная кнопка под табличкой на редкость паскудно подмигнула и вновь приняла непричастный вид.

- Ну и с чего ты взял, что мы на этом куда-то поедем? – лениво поинтересовался Макс, вылавливая из банки последнюю кильку.

- Да вы что?! – завопил в полнейшем недоумении Левый Чувак, - это же ТОТ САМЫЙ лифт!!!

- Слышь, чувак, какой сегодня день? – ласково поинтересовалась Хельга.

- Ну, четверг…

- Ну вот и все! Потому что нам обещали не лифт, а трамвай, и не в четверг, а в пятницу. И уж тем более не с каким-то левым чуваком. Короче, вали отсюда. Не хрена нам тут искушения Святого Антония устраивать. Цирк марабу, блин…

- Ага, - покивали Рокси и Макс, - точно. Двигай.

Левый Чувак злобно фыркнул, щелкнул внезапно удлинившимися зубами и влетел в лифт, который незамедлительно рухнул куда-то вниз. Красная кнопочка сползла по стене, со злобным шипением прожгла дырку в полу и скрылась следом.

- Дожили, - проворчал Макс, умудряясь попасть окурком точно в оплавленную дырочку. – Всех нормальных людей искушают голыми девственницами, а нас – какими-то грешными лифтами… Нет счастья в жизни…

(…А может быть, прав дядя Пелевин: не надо помнить, не надо ждать, ни к чему надеяться на мистические трамваи и золотые города. Все равно игра заканчивается пустотой – так к чему лезть на уровень выше? Лучше сразу просветлиться и раствориться… Но понять пустоту – не легче, чем почувствовать вкус своего языка. А отсвет Дома ни с чем не спутаешь. Потому выбор - ясен… И к тому же, как сказал главный питерский сверчок, партизаня в своем подполье, мое место здесь…)

Пятьдесят роскошных косичек на каждого - смотрится божественно. Вика офигевает и стопится посреди тротуара. Гадкий Утенок взирает с одобрением.

- Вау! - выдает она в конце концов. - Хайле Селассие!

Чуваки в косичках в свою очередь начинают заинтересованно пялиться: пароль произнесен. Доброжелательный, но пристальный осмотр выявляет наличие у всех присутствующих необходимых опознавательных знаков: джинсы, фенек, хайров (не у Вики, естественно), а также особого огонька в глазах, видного только своим.

- Вы откуда? - начинает ритуал Гадкий Утенок, хотя знакомство, по сути, уже состоялось.

- Мы из глубинки, - отвечает тот, на котором болтается шнурок с золотистым солнышком. - Я Боб.

- А я Ра. Мы тут, в общем-то, проездом. А вы местные?

- Кто как. Мы тут рядом у твоего (кивок Бобу) тезки тусуемся. Я Гадкий Утенок, а она - Вика.

- Ага, еще у нас водятся Хельга, Макс и Рокси. Если хотите, позовем в гости.

Пиплы хотят, и все топают в подъезд. При виде палатки растафары заметно оживляются и начинают задавать вопросы:

- И давно вы тут живете?

- Вы что ли хиппи?

- Живем с понедельника, но не хиппи.

- А кто? Панки, что ли? Тогда вы слишком мытые.

- Да, в общем-то, и не панки. Так просто, живем себе.

- А зачем? В смысле, не вообще, а зачем именно тут?

- Трамвая ждем.

Переглядываются.

- Да нет, правда! Только это объяснять долго.

- Не в том дело. Вы его случайно не в пятницу ждете?

Теперь переглядываются уже все остальные. Рокси возмущенно смотрит на Гадкого Утенка и Вику:

- Вы что, уже все рассказали?

Те ошалело мотают головами.

- Да нет, мы сами догадались, - поясняет Ра. - Просто мы в эту пятницу ждем корабли.

Когда до всех дошло, когда все отсмеялись, когда у всех уже было налито и Макс зверски расправлялся с консервными банками, Боб повертел головой и спросил:

- А вот вы вроде как говорили, что у какого-то Боба висите...

- Ну да, почти так... - задумчиво протянула Хельга.

- А он где?

- Он тут живет, в квартире.

- А чего не тусуется?

- Стремается.

- Че-то я не понимаю.

- Да знаешь ты его. Это же Гребня хата.

- Ух ты! - Ра вскакивает и тянет Боба. - Пошли автограф брать! И с собой позовем!

- Да подожди. Не уйдет он. Так вы поэтому тут сидите? Фанаты, что ли?

- Да нет, Боб. Просто нам сказали, что так надо и сюда придет трамвай. В пятницу.

- Неисповедимы пути Джа! - недоуменно крутит тот головой.

Наверху открывается дверь. Алена Ивановна явно озадачена таким прибавлением пипла, но ругать никого вроде не собирается.

- Дети, я вам блинов напекла, - сообщает она.

- Клевая бабуля, - мгновенно реагирует Ра. - Может, и ее тоже с собой возьмем?

Часов в одиннадцать, когда Боб и Ра уже ушли, а Вика читала народу вслух «Представление», БГ вышел на площадку и велел всем уматывать в спешном порядке.

- Извините, Борис Борисович, никак не можем, - отозвался Макс. - Вот завтра - пожалуйста. Придет трамвай, и мы уедем.

- Ты мне мозги не пудри! - оскорбился тот. - Достали уже, то песни поют, то стихи читают...

- Вы что-то имеете против Бродского? - поинтересовалась Вика.

- «Мне кажется, я узнаю себя в том мальчике, читающем стихи...» - тихо и невыносимо печально произнесла Рокси. БГ поперхнулся, но через секунду снова разозлился и перешел в наступление:

- Неделю уже никакого покоя от вас! Это не жизнь, а...

- Цирк марабу, - вставил, мерзко ухмыляясь, Гадкий Утенок.

- Так, - очень спокойно произнес БГ сквозь стиснутые зубы, - либо вы выметаетесь отсюда в течение десяти минут, либо...

Что им грозило, никто так никогда и не узнал, потому что на площадку поднялась очень милая тетя, за которой по пятам шел здоровенный черный козел. Борис Борисович побледнел, поспешно отступил за дверь и повернул ключ на два оборота. Тетя подошла к двери и постучала.

- В чем дело, Эсмеральда? - явно нервничая, спросил БГ, и не думая открывать.

- Не порти карму. Меркурий во втором доме, луна ушла. На свою бараку можешь не рассчитывать. Если бы ты практиковал сновидение, то давно бы уже был в курсе. В общем, ребят прогонять не стоит.

- Ладно, - неожиданно покорно и как-то грустно отозвался БГ через дверь. - Не буду.

- Ну тогда пока.

- Тетя Эсмеральда! - остановила ее Вика, которая уже давно настороженно принюхивалась. - А почему ваш козел нафталином пахнет?

- А это на самом деле чучело, - улыбнулась ведьма.

- Ух ты!.. А не то, которое на концерте по сцене?..

- Он самый, - рассмеялась Эсмеральда, потрепав зверюгу за шкирку, - не оставлять же его было в зале! Козлик хороший, только моли боится.

- Здорово! - только и смогла вымолвить Вика, провожая взглядом эту парочку. Дверь открылась, и на площадку выглянул БГ.

- Ладно уж, - обреченно сказал он, - живите пока...

- Борис Борисович, не расстраивайтесь вы так! - вскочила Рокси. - Мы же вас на самом деле любим! Просто не очень хорошо воспитаны...

Хельга хмыкнула, но для приличия не слишком громко.

ПЯТНИЦА

«С раннего утра - полный дурдом. Оказывается, раньше у нас тут были тишина и покой...

Началось с Макса, который вскочил на рассвете, потому что он, видите ли, волнуется и спать не может. Лучше он, видите ли, будет ходить кругами, как тигра в клетке, не давая спать остальным. Все, между прочим, волнуются. Но многие при этом еще и не выспались, потому как вчера Гребень решил-таки, что мы не кусаемся, и остался с нами посидеть. В трамвай он, правда, не поверил, но против пьянки ничего не имел. Так что мы до двух ночи пели и говорили, как водится, о смысле жизни. После двух портвейн закончился, но БГ сбегал к себе и вынес пару бутылок какой-то запредельной дряни. В общем, остальные события я помню довольно смутно. Кажется, Борис Борисович докапывался до всех по очереди, желая выяснить, кто из нас является человеком из Кемерова. Даже пытался проверить документы, пока Хельга, потеряв терпение, не завопила, что мы не те, про кого был написан наш паспорт. Позже этот человек из Кемерова все-таки появился, но напрасно: БГ уже уснул. Мы предложили ему то, что осталось в бутылке, но он отказался, пояснив, что материализованные фантомы не только не пьют, но даже и не курят. Но на этом месте я тоже задрыхла, так что чем все это окончилось, пока неясно... А тут еще Макс бродит!

Потом вскочила Рокси, которой срочно понадобилось доплести феньку до прихода трамвая. Не открывая глаз, уполз в квартиру похмельный БГ. На площадку ввалилась толпа странно одетых чуваков с луками и деревянными мечами. Выяснилось, что очередной сбор толкиенутых проходит на земляничных полях и потому им позарез требуется Дверь в лето. Когда ушли толкиенисты, пришел Горлум (видимо, Макс не внял моим предостережениям). Эта зараза перерыла все имущество, сожрала вчерашнюю рыбную консерву и стибрила, как выяснилось позже, Хельгино серебряное колечко. В конце концов он тоже уволокся в дверь, перед уходом оставив Максу автограф.

Потом проснулась озверелая с перепоя Хельга и первым делом поругалась со мной и Максом, обвинив нас в том, что мы ей мешаем спать. Про хоббитов и Горлума она слушать не пожелала, заявив, что все это наши бредовые отмазки. От шума пришел в себя Гадкий Утенок, и по полной программе влетело уже всем.

Опухший БГ появился из квартиры, спросил «Ну, как трамвай? Еще не пришел?» и принес нам пару бутылок пива. Мне сразу полегчало, остальным, видимо, тоже. Но ненадолго, потому что по лестнице вихрем промчались лохматые (и довольно вонючие) орки, повалили нашу палатку и ринулись в Дверь в лето.

- Ой, что теперь будет! - испугалась Рокси. - Там же хиппи!

- Подумаешь, - легкомысленно пожала плечами Хельга, спасшая от нашествия орков бутылку с пивом и потому довольная, - отобьются. В крайнем случае пойдут к кастанедистам и скажут им, что гоблины - это неорганики.

Мне наконец удалось установить палатку в прежнее положение, но тут орки хлынули из Двери обратно и кинулись вниз, снова ее повалив. Многие были опутаны бусами и гирляндами из цветов, что сильно затрудняло их передвижение. Из Двери высунулся растрепанный потный чувак и, размахивая здоровенным чугунным пацификом на прочной цепи, злодейски засвистел. Последний гоблин, связанный хайратником, оступился и рухнул с лестницы, сшибая остальных. Внизу образовалась куча мохнатых тел.

- То-то же, - злорадно сказал чувак и скрылся.

- Ну, дела, - поразился БГ. - Ладно, как придет трамвай, позовете.

И ушел к себе.

Потом мы поругались по поводу того, кому идти в магазин за едой. Хельга и Гадкий Утенок заныли, что у них болит голова, а Рокси и Макс срочно испугались орков, которые якобы притаились внизу в засаде. Я плюнула на них и пошла сама.

Когда я вернулась, выяснилось, что головная боль чудесным образом прошла, поскольку пипл громко пел «Стремный корабль». Я популярно пояснила, что у них нет ни стыда, ни совести, что все благополучно пропустили мимо ушей. Но зато (видимо, в отместку) рассказали совершенно неправдоподобную байку о том, что за время моего отсутствия через площадку прямо сквозь стены пролетели строем какие-то подозрительные ангелы в темных очках, преследуемые двумя агентами Смитами и Бабой Ягой в ступе. Я, конечно, не поверила, выразила свое «фе» и уползла в палатку. Достали они меня. Пойду лучше медитировать».

- Так значит, трамвай? – усмехнулся старик в зеленой шляпе Максу прямо в глаза. – Милая сказка. Только, к сожалению, абсолютно нереальная. На вашем месте я бы не особо в нее верил.

- Как это – нереальная? – растерялся тот.

- А по-твоему, нормально нести такую чушь? Извини, сынок, но чудес не бывает.

- И это говорите вы?! – Макс беспомощно оглянулся на остальных.

- Да нет же, бывают! – тут же откликнулась Рокси. – Мы же сами видели!

- Да-а? – насмешливо протянул старик. – Вправду видели? А сколько вы перед этим выпили?

Рокси смутилась и попыталась было оправдаться, но тот ей не позволил.

- И вообще, - перебил он, - кто вы такие, чтобы видеть чудеса? Какие-то особенные? Может, даже святые? Чем это вы их заслужили? Каждый из вас – тот восьмой, которого не дождались семеро. Вы, бездельники, круглые сутки пьёте и орёте свои ненормальные песни. О чем тут можно говорить?

Вика подняла голову и встретилась с ним взглядом.

- Может, правда, что нет путей, кроме торного, - медленно сказала она, - и нет рук для чудес, кроме тех, что чисты. А всё равно…

Старик рассмеялся.

- Да у тебя же язык заплетается!

- «Когда бог, спустившись с неба, вышел к народу из Питанских болот, ноги его были в грязи», - ответила та с достоинством и снова опустила голову на руки.

- Бред, - отрезал он и встал. – Идите лучше домой. И займитесь каким-нибудь полезным делом.

Все молчали, пока внизу в подъезде не хлопнула дверь. Затем потрясенный Макс поднял глаза на Хельгу:

- Это правда?

- Что именно? То, что мы не заслужили чудес?

- То, что трамвая не будет!!!

- Нет, - спокойно сказала она. – Я в него верю.

- Но он же не мог ошибиться!

- Ошибиться не мог. А обмануть – легко. Не забывай, что Зеленый Хидр не всегда говорит правду. Иногда он говорит то, что человеку необходимо услышать в данный момент.

- С чего бы это нам понадобилось выслушивать такие наезды? – усомнился Гадкий Утенок. – То же самое и мои предки могут сказать. Для этого не надо быть Святым Хызром.

- А мне откуда знать?! – возмутилась Хельга. – Я же не святая! И что теперь? Вы готовы все бросить и пойти по домам из-за нескольких слов?

- А это совсем неплохая причина! – неожиданно усмехнулась Рокси. – Пришли же мы сюда из-за нескольких слов. Но мы остаемся.

- Правильно, - кивнул Макс. – В любом случае, сегодня же все и выяснится. Но теперь я еще больше волнуюсь.

- На то всё и рассчитано, - отозвалась Вика, не поднимая головы. – Волнуйся сильнее, или хотя бы делай вид. Тогда все будет ОК.

- Почему это? – не понял тот.

- Обратное действие закона пакости. Если убедить всех в том, что дело плохо, всё закончится так, как тебе нужно. Эти законы жизни такие доверчивые…

Макс рассмеялся. Гадкий Утенок тоже ухмыльнулся, бросив взгляд на дверь квартиры БГ.

- Интересно, - пробормотал он, - что Зеленый Хидр сказал Гребню? Что-нибудь такое же депрессивное?

Рокси заволновалась – она всегда была самой доброй из них.

- Может, постучать и спросить? Мало ли что…

- Не стоит, - покачала головой Хельга. – Хызр знает, что делает, а нам этого всё равно не понять. Все его слова приносят только пользу.

Рокси недоверчиво взглянула на нее, упрямо мотнула головой и пошла стучать. Действительно, мало ли что…

Ничего ты не знаешь. Кому станешь верить? Когда один настаивает: «от всех рождений и смертей, перерождений и смертей, перерождений – Домой», другой скажет: «Домой возврата нет». Кому станешь верить?

Сначала ожидание было нетерпением, потом стало сомнением. Потерпи немного – и оно будет отчаянием.

Помнишь? – как почти век назад запрокидывала она русую голову: «там, в просторах голубиных, сколько у меня любимых!». И как много, много позже сказано было, что уходят-то – на восьмой, - помнишь? Как перегибался этот круг в бесконечность – помнишь?

Конечно, помнишь – нечего, кроме этого, тебе теперь вспоминать. Память твоя – чужой дом заброшенный, не отпустит. Мечутся слова в горящих стенах – и радуйся ещё, если между чужими есть и твои. Разожми руки – пусть несет по кругу, по острому ветру, сквозь черные дыры. Радуйся, что помнишь – ничего больше нету.

«За моей спиной послышался негромкий шорох, затем щелчок.

- Все, - сказала я, не оборачиваясь. - Закрылась.

- Ну, что ж, - почти без сожаления отозвалась Рокси. – Все хиппи ушли.

- А мы?

Никто не ответил. Я потянулась за книгой, чтобы сделать вид, что читаю. Макс, неестественно матюгаясь, искал по карманам зажигалку. Хельга молча протянула ему свою. Я поймала себя на том, что в десятый раз перечитываю строчку про осеннюю тьму, которая выдавит стекла, вольется в комнату и кто-то, - не то я, не то безымянный герой, - захлебнется в ней, как в чернилах.

Никто не пытался заговорить – сказать было нечего. Медленно смеркалось, и свет полудохлой лампочки на площадке этажом выше казался каким-то потусторонним и странно искажал лица.

Хельга подкинула вверх три камушка. Белый и зеленый легли вплотную, красный отстучал на ступеньках какой-то до боли знакомый ритм, смутно связанный с каникулами, Джамэйкой и травой, и затих внизу.

- Ра и Боб уехали, - уверенно сказала она.

- Хорошо, - кивнул Макс. – Но нам ведь не по пути?

- Все пути ведут к одной цели, - отозвался Гадкий Утенок. – Нам же обещали…

Продолжать разговор было страшно.

У меня оставалась надежда, пока воздух вокруг нас был заполнен светящимися телами, стоящими вплотную к нам и в то же время бывшими за пределами стен. Потом они ушли. Тогда я начала понимать, что такое бесконечность. Время было замкнуто в кольцо, и нас несло по кругу.

Потом открылась дверь и вышел БГ.

- Полночь, - сказал он. – Пятница прошла.

Мы молчали. Он сел на пол, прислонясь спиной к стене – куда-то идти было уже незачем. Мне хотелось заплакать, но жалости к себе не получалось. Так мы сидели с сухими глазами, и вечность шла уже по второму кругу».

Грохот был настолько громким, что заложило уши. Потом раздался странный металлический скрежет, звон разбитого стекла и – совсем уж не в тему – звук, какой издает рухнувшая с высоты гитара. А потом – потом они услышали размеренный перестук колес, доносящийся откуда-то из глубины квартиры БГ. Вика неожиданно поняла, что уже не сидит, прислонившись к стене, а подскакивает от нетерпения, не сводя глаз с двери. Макс схватил остолбеневшего БГ за шиворот и оттащил от порога. Тот не сопротивлялся.

В следующую секунду дверь отлетела в сторону вместе с куском стены, едва не убив Рокси. Трамвай проехал еще пару метров и остановился. Завопив во все горло, Вика кинулась к нему, смутно удивившись тому, что на ощупь он был точь-в-точь таким же, как все трамваи на свете: железным и слегка пыльным. Ее восторженного визга никто не слышал: все орали как ненормальные. Из кабины водителя высунулся Егор Летов и, крикнув «Все по местам!», затрезвонил, давая сигнал к отправке. Пипл ринулся в вагон. Последним в двери влетел Гадкий Утенок с остатками портвейна, двинув коленом замешкавшегося БГ.

- Дети, куда вы? – закричала с верхней площадки Алена Ивановна, выскочившая на шум.

- Домой! – заорали все хором, маша ей руками из окон. – До свиданья! До свиданья, Алена Ивановна! Спасибо за все!

- А я не Алена Ивановна, - неожиданно рассмеялась она. – Я Арина Родионовна! Счастливого пути!

Трамвай дернулся, набирая ход, и вместо бетонной стены перед ним была уже длинная-длинная, до самого горизонта, дорога…